Нападения литовцев на русские земли

Напор литовцев отдельными партиями на русские земли не мог еще быть опасным для сильных сравнительно князей юго-западной Руси. Но вот в голове одного из литовских владетелей, великого политика, хотя и варвара, зарождается мысль об утверждении в Литве единовластия и об увеличении сил этого чисто литовского государства присоединением прилегавших к нему русских земель с тем, однако, чтобы не дать перевеса русскому элементу[1].

Нападения литовцев на русские земли при князе Миндове

С великим умом и дальновидностью в Миндове[2] соединялись энергия и настойчивость, и он начал мало по малу осуществлять свою идею[3]. Литовские племена с тех пор, как знает их история, никогда не представляли собой цельных организмов, но распадались на множество независимых общин, которые управлялись старостами, как называет таких жмудских старшин Эразм Стелла[4], или гетманами, как названы они в одной из наших летописей[5]. Очень может быть, что в древнейшую пору между ними не бывало даже старейшего, потому что не настояла надобность и в такой слабой централизации. Как бы то ни было, при Данииле у разных литовских племен уже упоминаются иногда старейшие князья[6].

Нападения литовцев на русские земли при князе Миндове

 

Но власть их не могла быть значительной, и их преимущество состояло едва ли ни в одном праве предводительства во время оборонительной войны[7]. Этим и ограничилось влияние борьбы с крестоносцами на жизнь литовских племен, несмотря на то, что литовцы весьма скоро поняли, какая им грозила опасность от утверждения немцев в Ливонии, и начали с ними борьбу с первого же их появления[8].

Даже подвергавшиеся наибольшей опасности пруссы, более других племен испытавшие тягость немецкого владычества, и те не могли ступить на новую дорогу и во время восстания 1200 г. выбирали отдельных начальников[9]. Масса не сознавала ясно потребности перемены существовавшего порядка, и если какой-нибудь из вождей и задумывал последнюю, то не имел сил для выполнения: другие равносильные с ним князьки не позволили бы ему отнять у них их самостоятельное значение. Что ж поэтому удивительного в том, что и незадолго до Миндове и при нем мы видим собственно литовское племя и жмудь, которые нас занимают, по преимуществу в состоянии такого же раздробления, какое господствовало у них искони[10].

Миндове был в ином положении, чем все другие князьки: он был гораздо сильнее их потому, что ему удалось овладеть упомянутыми нами русскими землями по верхнему течению Немана и в его окрестностях. Опираясь на это, он и начал борьбу из-за чисто литовских земель, сначала с неродственными князьками[11], а потом и со своими братьями и племянниками[12].  

Стремясь притянуть побольше русских земель, Миндове однако же не объявлял еще притязаний на юго-западную Русь, откуда можно было получить в то время сильный отпор, а направил удары на русские области, примыкавшие к восточной окраине его владений[13]. Напротив, он был в постоянной дружбе с Даниилом и дважды помогал ему в борьбе его с врагами[14].

Но Даниил, как дальновидный политик, хорошо понимал, что рано или поздно Литва, если бы в ней утвердилось дело Миндове, должна была напасть и на юго-западную Русь, в чем он и не ошибся[15]. К тому он был не прочь присоединить к своим владениям находившийся под властью Литвы Новгородок и соседние русские земли[16]. Поэтому, как только он разделался с другими, более опасными врагами, и как скоро представился удобный случай вследствие того, что Миндове вооружил против себя даже своих родственников[17], Даниил решился начать борьбу.

Все мы помним борьбу и военные дела пацинаков в одиннадцатом веке, а так же то, что и пацинаки вторгались в Россию в 1097 году.

Враг мог быть уничтожен в самом начале, если бы, по составленному Даниилом обширному политическому плану, ему помогли все южные и западные соседи Литвы, т. е. поляки и рыцари[18]. Даниил считал это дело общехристианским. Посылая к ляхам за помощью, он говорил: «Яко время есть христьяном на поганее, яко сами имеют рать межи собою»[19]. Но горячо брался за дело один только Даниил. Как сильно он желал сокрушить могущество Миндове видно из того, что он был крепко рассержен, когда получил известие об отпадении последних союзников, на которых надеялся[20]; он посылал большие подарки в Ригу, лишь бы склонить к войне немцев[21] и не желал сначала мириться с Миндове, когда тот предлагал это[22].

Поляки отказались воевать с Миндове, а крестоносцы, хотя открыли было неприязненные действия, скоро отстали и подружились с Миндове, которому даже стали помогать[23]. Даниил остался против Миндове только с племянниками последнего да с нанятыми ими отрядами ятвягов и жмуди[24]. Силы обоих противников оказались равными, и Даниил должен был удовольствоваться тем, что его сыну Роману были уступлены завоеванные литовцами по-Неманские города: Новгородок, Волковыйск, Слоним и др. с тем условием, чтобы Роман признавал верховную власть Миндове[25]. Вероятно, тогда же Даниил выговорил Товтивилу спокойное владение Полоцком, в котором потом мы видим Товтивила.

Заключенный боровшимися сторонами мир не решил дела: ни одна из них окончательно не возобладала. Несколько лет спустя между ними наступило новое размирье. Кажется, что литовцы были недовольны тем, что Василько участвовал в татарском походе на Литву[26]. Как бы то ни было, они захватили Романа Даниловича и отец его и дядя стали отыскивать его в литовской земле, причем опустошали ее[27]. С этого времени юго-западная Русь находилась не в ладах с Литвой до самой смерти Миндове[28].

Но это не привело ни к чему серьезному. Миндове был занят другими, более важными отношениями и иногда только посылал отряды для опустошения русских земель.

Русские изливали свое мщение на те же отряды – не боле – и даже не пытались отнять по-Неманские города, оставшиеся, по всей вероятности, за Литвой. Время не было уже так благоприятно, как прежде, хотя орден опять считал Миндове своим врагом. Польша вновь была опустошена татарами и литовцами, и по-прежнему между ее князьями не было единодушия. Немцы имели у себя домашних врагов в лице пруссов.

Таким образом, юго-западная Русь более чем прежде должна была рассчитывать на свои только собственные силы, а тут, как нарочно, она также пострадала от татар и имела в лице их грозных врагов.

Такое же пассивное отношение со стороны юго-западной Руси к литовским делам мы замечаем и в остальное время княжения Даниила.

Итак, хотя Даниилово вмешательство в литовские дела немало содействовало остановке развития литовского могущества, но его попытка совершенно подавить в зародыше Литву, как будущего врага юго-западной Руси, окончилась неудачей. Быть может, было бы несколько иначе, если бы он был принужден заботиться об одной Литве. Но он желал разделаться и с другим врагом, привлек его внимание и был потому, что называется, между двух огней.

2. Северо-западные соседи Данииловой Руси могли обратиться в ее завоевателей в недалеком будущем. С востока ей грозили враги в настоящем; желания их были иного рода.  

Первоначально татары не думали ограничиться покорением одной Руси[29]. Когда же потом они должны были оставить свои обширные замыслы, то, поселившись на всем почти протяжении восточной границы Руси, решились хотя ее не выпускать из своих рук и стали зорко следить за князьями всех русских земель, потому что считали себя владыками всей Руси. При этом они были врагами только полной ее независимости и предоставляли князьям в известных пределах свободу.

Юго-западная Русь должна была подчиняться им наравне с остальными землями. Ее князь не явился в орду по первому зову, который был обращен ко всем русским князьям[30], и от него потребовали Галич. Сопротивляться не было возможности. В конце 1245 г. он отправился в орду, стал на колени перед ханом и назвался холопом[31]. Неизвестно, обязался ли он платить дань или нет, но несомненно, что татары требовали ее[32].

Враг был общерусский. Но в то время, как остальные русские земли молча подчинились татарскому игу, Даниилова область решила сделать попытку к освобождению себя от стеснявшего ее гнета.

Ее князю более чем остальным русским князьям казалось несносным и было тяжело признавать над собой татарскую власть. Обратим внимание на то, что чувствовал этот прекрасно образованный европеец при встрече с татарами.

«И прииде Переяславлю, и стретоша татарове. Оттуда же еха к Куремесе, и виде яко несть в них добра. Оттуда же нача болми скорбети душею, видя бо обладаемы дьяволом: скверная их кудешская гляденья и Чигизаконова мечтанья, скверная его кровопитья, многые его волшбы; приходящия цари и князи и велможе, солнцю и луне и землю, дьяволу, и умершим в аде отцем их и дедом и матерем, водяще около куста покланятися им. О скверная прелесть их! Се же слыша велми нача скорбети»[33].

Нужно вспомнить также гордую натуру Даниила (как горько должно было быть для нее унижение![34]) и его горячую любовь ко благу и независимости родины. Не следует забывать и того, что это был могущественнейший из тогдашних князей[35].

Даниил задевал всю Батыеву орду. На успех в борьбе с ней можно было рассчитывать только в том случае, если бы удалось выставить против нее огромную массу. Путешествовавший к татарам Плано Карпини говорит: «Нет такой области, которая сама собой могла бы им сопротивляться; ибо собирают они на войну из всех земель, которыми владеют. Поэтому, если христиане хотят сохранить себя и свои земли и все христианство, то необходимо, чтобы короли, князья и бароны и правители земель, соединясь, послали на них по общему соглашению войско прежде, нежели начнут они рассеваться по землям»[36].

Сами татары кичились своим многолюдством и потому именно и думали, что против них не может устоять никакой народ[37]. Они двигались всегда в полном составе орды, тогда как оседлые жители областей, на которые они нападали, не все против них выходили; земское ополчение являлось бессильным. Этим объясняется легкое завоевание Руси татарами.

Вот почему Даниил почти с той самой норы, как задумал борьбу с ними, начал хлопотать о составлении против них большего ополчения из западноевропейцев[38]; о соединении с северо-восточной Русью он не помышлял. Запад не подал ему помощи, несмотря на то, что посланные папой к татарам привезли грозную весть о походе на Запад, который последние намеревались предпринять[39]; не влияли на католиков и постоянные воззвания к крестовому походу с церковных кафедр[40]. Даниил решился выступить против татар с одними собственными силами[41]. После первых успехов[42] он должен был поникнуть головой, когда на место баскака Куремсы был двинут с более численными полчищами Бурандай. Силы последнего были страшны Даниилу. «Данило же держаше рать с Куремсою, и николи же не бояся Куремсе: не бе бо могл зла ему створити никогда же Куремса, дондеже приде Буранда со силою великою»[43]. Этот «безбожный, злый, оканный, проклятый» воевода, как называет его летопись, заставил Даниила в конце концов отречься от мысли о борьбе с татарами, приказавши срыть почти все воздвигнутые в юго-западной Руси укрепления.  

Что должны были чувствовать южнорусские князья при сценах следующего рода! «Пойде Бурандай ко Володимерю, а Василко князь с ним, и не дошедшу ему города, и ста на Житани на ночь. Бурандай же нача молвити про Володимер: «Василко! розмечи город»; князь же Василко нача думать в собе про город, зане немощно бысть розметати вборзе его величеством, повеле зажечи и; и тако черес ночь изгоре весь. Завтра же приеха Буранда в Володимер, и виде своима очима город изгоревши весь; и нача обедати у Василка на дворе и пити; обедав же и пив и леже на ночь у Пятидна. Завтра же прислал татарина именем Баймура, Баймур же приехав ко князю и рече: «Василко! прислал мя Бурандай, велел ми город роскопати». Рече же ему Василко: «Твори повеленое тобою». И нача роскопывати город, назнаменуя образ победы»[44]. Князья собственными руками должны были разрушать то, в чем видели последний оплот против варваров, и после того их заставляли принимать учасгие в татарских пиршествах!

Борьба с восточными врагами, как и с северозападными, окончилась для юго-западной Руси неудачей в силу малых ее средств. Не ей было суждено низринуть татарское владычество. Несчастная Россия принуждена была долго еще ожидать того момента, в который должно было наступить это освобождение для каждой из двух огромных половин (московской и литовской), на который она разбилась.

 

Попытка Даниила была, однако, не бесполезна для юго-западной Руси. Татары стали побаиваться Даниила. Когда один из претендентов на Галич просил у них помощи, они ему отвечали: «Како идеши в Галич, а Данило князь лют есть; оже отимет ти живот, то кто тя избавить?»[45] Побаивались они и того, чтобы он не двинул на них Запад, перед силами которого они чувствовали некоторого рода страх[46]. Потому-то даже Бурандай называл галицко-волынских князей не иначе, как «мирниками», т. е. находящимися в союзе[47], и власть татар не была так прочно утверждена, как в северо-восточной России.

В заключение нам остается сказать несколько слов в защиту политики Даниила относительно татар против С. М. Соловьева. Этот ученый как бы не одобряет ее, отдавая предпочтение, по своему обыкновению, политике северных князей. «Неудача предприятий Данииловых, говорит он[48], служит самым лучшим объяснением постоянной покорности Александровой и выставляет с выгодной стороны проницательность и осторожность внука Всеволода III». Соловьев думает, как бы, что Даниил не вполне благоразумно и расчетливо затеял борьбу с татарами. Но Александр Невский был далеко слабее Даниила по своим силам и не находил ни малейшей опоры на Западе. Даниил был в ином положении. А что он не кидался в борьбу очертя голову, просто по чувству удальства, как это сделал один из северных князей[49], это видно из того, что он не сразу начал наступательное движение против татар.

Советуем так же почитать следующие статьи: Чуваши и МордваХвалынск и Вольск.

Это помещенное в Варшавском издании книги Стрыйковского, стр. 53), которые старались подогнать древнейшую историю Литвы под свой вкус, теми самыми, для которых был интерес выводить литовцев от римлян. В этой таблице очевидно желание ее составителя вывести в последовательном порядке литовских князей от баснословного Палемона; в позднейшее время в составе собственной Литвы явственно обозначались только две области: Литва и Жмудь, и составитель допустил постоянное существование только двух князей в литовских землях; по его таблице выходит, что между князьями никогда не было споров о землях.

Для более древнего времени сочинители выдумали имена князей на основании названий тех из выдававшихся литовских городов и местностей, в которых находили нечто, напоминавшее латинский язык. Так, Юрборк подал им возможность найти имя для первого сына Палемона – Борка или Боркуса (Юр  они отнесли к р. Юрии, на которой был поставлен город; Ковно или Конасов подало мысль назвать Konas’ом; местность и озеро Спера дали то же название третьему сыну Палемона (Stryjk., 84 – 85); от Кернова произошло имя Кернуса (см. ibid., 86).

Пользовались составители представленной нами выше генеалогии и народными песнями. Стрыйковский говорит о Пояте, жене Живибунда Дорспрунговича и дочери Кернуса, что, когда она умерла, ее «syn Kukowojt z wrodzonej milosei postawil balwan nad jeziorem Zosla, obyczajem poganskim ku wiecznej pamieci. Ten balwan ludzie prosei chwalih za boginia, a gdy balwan zgnil, na tym miejscu lipy wyrosly, ktore takze Litwa i Zrnodz at do czasow Jagielowych za bogi chwalih, piesni proste о Poljacie spiewajac» (I, 245; сл. стр. 248 о Куковойте).

Для позднейшей эпохи составители разбираемой нами генеалогии воспользовались готовыми именами, которые нашли в недошедших до нас западнорусских летописях.

Как они обращались с последними видно из того, что по Галицко-Волынской летописи (Ип., 492) Живибунд, Довспрунг, Ердивил, Выкынт являются современными и нисколько не родственными друг другу лицами (если была родственность, то летопись ее отмечала; так, напр., она говорит, что такой-то брат такого-то); по Литовским же летописям Живибунд был сын Дорспрунга; а Эрдзивила и Выкынта они делают братьями, причем в то время, как по нашей летописи они оба сидели в Жмуди, по словам Лит. лет. только последний княжил в Жмуди, а первый господствовал в завоеванной Руси*.

При господстве произвола в литовских летописях, касавшихся начальной истории Литвы, неудивительно, что между ними нередко не было согласия относительно преемственности князей. Так, один летописец, вопреки всем другим, считал Пояту не матерью Куковойта, а дочерью (Stryjk., 245); мужа ее он называл Гедрусом Дзяволтовским, но др. знали Гедруса Ромунтовича (ibid., 246).

Разногласие мы замечаем и в других случаях (см., напр., на стр. 252 об участи русских князей после битвы под Могильной). Для нас весьма важно то различие, какое мы замечаем между литовскими летописцами по вопросу об отце Миндове. Он был назван Рынгольтом только в немногих из них (между прочим, он так назван и в «Летописи Быховца», стр. 7: Рынгольт «zyl mnoho let nа Nowohorodey у umre, a po sobi zostawil syna swojeho na kniazenij Nowhorodskom Mindowha»; мы уже видели, что еще в 1236 г. в Новгородке сидел русский князь). Это ясно видно из слов Стрыйковского, которыми он заключает свою повесть о Рынгольте: «Ringolt — — umarl, zostawiwszy po sobie na ty panstwa syna Mindauga, Mindowa, albo Mendolpha, bo go rozno rozne kroniki nazywaja ktory potym byl кrolem Lilewskim, z ramienia papieskiego koronowanym roku 1251 jako о tym z pewnych dowodow nizej napiszomy. Aez insz Latopiszcze tego Mendoga ani wspominaja, tak zamykajac koniec panowani Ryngoltowego, wedlug swojeho zwyczaju w dowodzie i w docytaniu chromego: knazil dzie Ringolt na Nowohorodku mnoho let, i potym dzie umierl i kazuc nikotoryje zeby trech synow po Ruskieje biczwie urobil (tak sprost pisze) da niet wiadoma, kakowoje dzielo sz jetich jeho synow bylo. Przetja widzac prostote i lemwy dochcip onych starych pisarzow albo diakow, to znaczne acz poganskie xiaze wlasnego syna Ringoltowego, z dowoda Miechowity, Dlugosza, Wapowskiego, Cromera (там об этом ни слова) z Pruskich i z Liflandskich Kronik, tudziez ze dwu dowodnych Latopisczom ktory kazdy nalesc moze w Grodku, w skarbie slawnej pamieci раnа Chodkiewicza Alexandra, starosty gzodzienskiego» (Stryjk., I, 252 – 253). Итак, в двух только Лит. летописях (Данилович  в «Рассуждении о лит. летоп.», стр. 54  склоняется к тому, что это были волынские летописцы, но едва ли это справедливо) Стрыйковский нашел, что отец Миндове назывался Рынгольтом.

Вот почему исследователю литовской истории в настоящее время, пока не откроются еще какие-нибудь литовские летописи, приходится совершенно оставить мысль сделать какое-нибудь приложение из генеалогии, находящейся в «Лет. Бах.» и у Стрыйковского: всякая попытка была бы бесполезна. Уже Коялович (Т. I, 47) сказал: «Quripse quoquo veri incertus, totam annorum supputationem ad Mandogi usqu principatum suspectam ut reperi relinqco». Мы можем быть уверены вполне в истине только следующей таблицы, которую можем извлечь из нашей летописи и отчасти из др. источников:

Неизвестный

Миндове. Выкынт               неизвестная по имени         Неизвестно,       Братья Миндове

его жена взята после            сестра Мнндове                    ее ли сын          От одного из них

Вишимута (ее сестра за       Тренята. Товтивил               Sororras

Довмонтом)                        (у Дюсб. Сгипоиэ,                  Lygeike                      Эдивид

у Длуг. Стройнат)                 (грам. 1260г.)

Войшелк   Рукл Репский                                                    (в Ип.: Ликинк)

_____________

* В некоторых летописях Живибунд и Дорспрунг не были, вероятно, вставлены в генеалогию, и на основании этих-то летописей Стрыйковский сказал в одном месте: «Ziwibunda z Montwilem (Литва и Жмудь) hetmany wybrali», противореча своему утверждению в другом месте о том, что это были наследственные князья. Как скудны были сведения Лит. лет. о древнейшей истории Литвы, видно из того, что о Миндове они говорят только словами Галицко-Волынской летописи. Оттуда же отсутствие хронологии, на которое жалуется Стрыйковский (I, 243).

[11] С. 131

[12] С. 131

[13] С. 131

[14] С. 131

[15] С. 131

[16] С. 132

[17] С. 132

[18] С. 132

[19] Ип., 541.

[20] С. 132

[21] С. 132

[22] С. 133

[23] С. 133

[24] С. 133

[25] С. 133

[26] С. 133

[27] С. 133-134

[28] С, 134

[29] С, 135-136

[30] С. 136

[31] Начало - С, 136 у Батые и у великого хана (стр. 314)]. Плано Карпини проезжал через Волынь впервый раз в январе 1246 г.: 2-го февраля он был уже в Киеве [стр. 10]. В древних рукописях Плано Карпини его путешествие обозначается совершенно верно то 1245, то 1246 г. См. «Критико-литературное обозрение путешественников по России» Ф. Аделунга. Ч. I. М. 1864, стр. 58–59. Что мы правильно выставили 1246 г., видно из разных упоминаемых Плано Карпини происшествий, имевших место в том году. При нем скончался в Азии Ярослав Всеволодович, а он, по нашим летописям, умерь 30-го сентября 1246 г.: П. с. р. л., I, 201; ib. VII, 156; Ник. III, 26. Незадолго до Плано Карпнни (стр. 84) был убит в орде Михаил, а это случилось 20-го сентября того же 1246 г.: П. с. р. л., I, 201; Ник. III, 25; в Воскрес.– П. с. р. л., VII, 156 – неправильно показано 23 сентября]; у Батыя же он был от великого четверга до дня Пасхи 1246 г. (Плано Карп., стр. 16 и 22). Папская булла к татарам помещена у Языкова и помечена: «nonas Martii anno II». По словам нашей летописи, Даниил отправился к Батыю «на праздник святого Дмитрея»; в то время Днепр еще не покрывался льдом: «изыде из монастыря в лодьи» (Ип., 535). Из сличения этих данных мы выводим, что Даниил выехал в орду в октябре 1245 г. и не переправлялся на правую сторону Днепра на обратном пути до начала февраля 1246 г. Обращаясь затем к подробностям, находящимся в Галицко-Вол. летописи, нельзя не прийти к тому же результату: во время поездки Даниила в Киеве сидел еще наместник Ярославов (Ип., 535); у Батыя его также встречал Ярославов человек (ib., 536). После свидания с Даниилом Батый считал его земли вполне покорными себе и к подданным Даниила, а не к кому-нибудь иному при возвращении папских послов он «послать грамоту за своею печатью, чтобы давали им лошадей и все нужное, а в противном случае угрожал им всем смертной казнью». («Собр. пут. к тат.», стр. 217).

[32] Ип., 536: «ныне седит на колену и холопом называется, (не отсканировано) дани хотят, живота не чает и грозы приходить».

[33] Ibid. 535 – 536.

[34] С. 138

[35] С, 138

[36] Собр. путеш. к тат., 203.

[37] Ibid. 108.

[38] С, 139-140

[39] С. 140

[40] С.1 40

[41] С.1 40

[42] Мы говорим о борьбе Даниила с Куремсой, наблюдавшим за юго-западом. Плано Карпини передает известие, что у Куремсы (он называет его Коррензою) было 60000 человек (стр. 14; в некоторых списках неправильно: 600000; см. 46-ю стр. По исследованиям новейших историков (см. Hammer-Purgstall’я «Geschichte der Goldenen Horde in Kiptschak». Цитата И. И. Шараневича), у него было всего 10000 человек.

[43] Ип., 561.

[44] Ibid., 562 – 563.

[45] Ип., 550. 2

[46] «Собр. путеш. к тат.», 44 и 228.

[47] Ип., 560 – 562. «Мирником» называл и Болеслав Краковский Шварна. Ип., 571.

[48] III, 232 – 233.

[49] Андрей Ярославич. Когда пришли на него татары, он «смутился в себе глаголя: Господи! что се есть, доколе нам меж собою бранитися, и наводити друг на друга татар; лутче мне себе жати в чужую землю, неже дружитися и служити татаром. И собрав воинство свое иде противу их, и сретшеся начата битись, бысть битва велия и одолеша татарове, и побежа их. в. Андрей Суздальский...» Ник. III, 33 – 34.

 

Читать сначала книгу "Княжение Даниила Галицкого".

 Читать далее >>>

Книга адаптирована на современный русский язык редакцией Крузо.рф. При копировании текста, ссылка на сайт крузо.рф обязательна.

Таким было нападение литовцев на земли русские

приколы бигмир рф

Нет изображений

Факты о Крузо

Читать или скачать книгу